Неточные совпадения
А только ль там очарований?
А разыскательный лорнет?
А закулисные свиданья?
A prima donna? а балет?
А ложа, где, красой блистая,
Негоциантка молодая,
Самолюбива и томна,
Толпой рабов окружена?
Она и внемлет и не внемлет
И каватине, и мольбам,
И шутке с лестью пополам…
А муж —
в углу за нею дремлет,
Впросонках фора
закричит,
Зевнет и — снова захрапит.
Достаточно сказать только, что есть
в одном городе глупый человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и
закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет,
в чем дело.
Подошед к окну, постучал он пальцами
в стекло и
закричал: «Эй, Прошка!» Чрез минуту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах
в сени, долго возился там и стучал сапогами, наконец дверь отворилась и вошел Прошка, мальчик лет тринадцати,
в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги.
Все, не исключая и самого кучера, опомнились и очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней и почти над головами их раздалися крик сидевших
в коляске дам, брань и угрозы чужого кучера: «Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе
кричал в голос: сворачивай, ворона, направо!
— А! так ты не можешь, подлец! когда увидел, что не твоя берет, так и не можешь! Бейте его! —
кричал он исступленно, обратившись к Порфирию и Павлушке, а сам схватил
в руку черешневый чубук. Чичиков стал бледен как полотно. Он хотел что-то сказать, но чувствовал, что губы его шевелились без звука.
— Бейте его! —
кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, весь
в жару,
в поту, как будто подступал под неприступную крепость.
Видит теперь все ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеется над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена сия летопись, что
кричит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также потом посмеются потомки.
— Обедали? —
закричал барин, подходя с пойманною рыбою на берег, держа одну руку над глазами козырьком
в защиту от солнца, другую же пониже — на манер Венеры Медицейской, выходящей из бани.
Поди ты сладь с человеком! не верит
в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет
кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит
в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Эй, Порфирий! —
закричал он, подошедши к окну, на своего человека, который держал
в одной руке ножик, а
в другой корку хлеба с куском балыка, который посчастливилось ему мимоходом отрезать, вынимая что-то из брички.
— Вот я тебя палашом! —
кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами
в аршин. — Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! — И, как призрак, исчезнула с громом и пылью тройка.
— Порфирий, Павлушка! —
кричал Ноздрев
в бешенстве, порываясь вырваться.
Посреди их плавал проворно,
кричал и хлопотал за всех человек, почти такой же меры
в вышину, как и
в толщину, круглый кругом, точный арбуз.
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший
в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада
в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был
в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы
крикнул живым, пробуждающим голосом, —
крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
Кричат: „Бал, бал, веселость!“ — просто дрянь бал, не
в русском духе, не
в русской натуре; черт знает что такое: взрослый, совершеннолетний вдруг выскочит весь
в черном, общипанный, обтянутый, как чертик, и давай месить ногами.
— Ах, Анна Григорьевна, пусть бы еще куры, это бы еще ничего; слушайте только, что рассказала протопопша: приехала, говорит, к ней помещица Коробочка, перепуганная и бледная как смерть, и рассказывает, и как рассказывает, послушайте только, совершенный роман; вдруг
в глухую полночь, когда все уже спало
в доме, раздается
в ворота стук, ужаснейший, какой только можно себе представить;
кричат: «Отворите, отворите, не то будут выломаны ворота!» Каково вам это покажется? Каков же после этого прелестник?
«Ребята, вперед!» —
кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану общего приступа, что миллионы ружейных дул выставились
в амбразуры неприступных, уходящих за облака крепостных стен, что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку.
Об висте решительно позабыли; спорили,
кричали, говорили обо всем: об политике, об военном даже деле, излагали вольные мысли, за которые
в другое время сами бы высекли своих детей.
— Браво, остается! —
закричали все. — Виват, ура, Павел Иванович! ура! — И все подошли к нему чокаться с бокалами
в руках.
— Семерка дана! —
закричал он, увидав его наконец
в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.
— Завязка есть! —
закричал я
в восхищении, — об развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.
— Берегитесь! —
закричал я ему, — не падайте заранее; это дурная примета. Вспомните Юлия Цезаря!? [По преданию, Юлий Цезарь оступился по дороге
в сенат, где был убит заговорщиками.]
— Да полно, Вулич! —
закричал кто-то, — уж, верно, заряжен, коли
в головах висел; что за охота шутить!..
— Меня! —
крикнул Азамат
в бешенстве, и железо детского кинжала зазвенело о кольчугу.
— Скажи, любезный, —
закричал я ему
в окно, — что это — оказия пришла, что ли?
В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. «Экий бес-девка!» —
закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая.
Казбич остановился
в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с ним заводят переговоры, — как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок
в сторону. Он привстал на стременах,
крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков.
— Максим Максимыч, не хотите ли чаю? —
закричал я ему
в окно.
Грушницкий слывет отличным храбрецом; я его видел
в деле: он махает шашкой,
кричит и бросается вперед, зажмуря глаза.
— Постой, постой! —
закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за дверцы коляски, — совсем было забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я их таскаю с собой… думал найти вас
в Грузии, а вот где Бог дал свидеться… Что мне с ними делать?..
— А вот так: несмотря на запрещение Печорина, она вышла из крепости к речке. Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги
в воду. Вот Казбич подкрался — цап-царап ее, зажал рот и потащил
в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она между тем успела
закричать; часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели.
— Так вы
в Персию?.. а когда вернетесь?.. —
кричал вслед Максим Максимыч…
Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику
в ловкости… «Чего ты хочешь?» —
закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.
— Лодку! Лодку! —
кричали в толпе.
— Ура! —
закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира,
в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
— Н… нет, видел, один только раз
в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я
крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Эк ведь врет! Да ты
в чувствительном настроении, что ли, сегодня? —
крикнул Разумихин.
— Да что ты за человек? —
крикнул в беспокойстве работник.
Видишь, я не верю! —
кричала (несмотря на всю очевидность) Катерина Ивановна, сотрясая ее
в руках своих, как ребенка, целуя ее бессчетно, ловя ее руки и, так и впиваясь, целуя их.
Она бросалась к детям,
кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и что петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила
в отчаяние от их непонятливости, била их…
— Чего ты? —
крикнул Порфирий
в изумлении.
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть! Коли б я гнал али б не
кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, —
крикнул одноважды, да
в другой, да
в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
— Мое добро! —
кричит Миколка, с ломом
в руках и с налитыми кровью глазами. Он стоит, будто жалея, что уж некого больше бить.
— Петр Петрович! —
закричала она, — защитите хоть вы! Внушите этой глупой твари, что не смеет она так обращаться с благородной дамой
в несчастии, что на это есть суд… я к самому генерал-губернатору… Она ответит… Помня хлеб-соль моего отца, защитите сирот.
— Никто не приходил. А это кровь
в тебе
кричит. Это когда ей выходу нет и уж печенками запекаться начнет, тут и начнет мерещиться… Есть-то станешь, что ли?
— А
в котором часу вам приходить написано, милостисдарь! —
крикнул поручик, все более и более неизвестно чем оскорбляясь, — вам пишут
в девять, а теперь уже двенадцатый час!
— Да и вы
в присутствии, — вскрикнул Раскольников, — а кроме того, что
кричите, папиросу курите, стало быть, всем нам манкируете. — Проговорив это, Раскольников почувствовал невыразимое наслаждение.
— Сто есь духу беги! —
крикнул вдруг мальчик со стула и, сказав это, погрузился опять
в прежнее безмолвное прямое сиденье на стуле, выпуча глазки, пятками вперед и носками врозь.
— А! —
закричала она
в исступлении, — воротился! Колодник! Изверг!.. А где деньги? Что у тебя
в кармане, показывай! И платье не то! Где твое платье? где деньги? говори!..
— Стойте! —
закричал опять молодой человек, — не дергайте! Тут что-нибудь да не так… вы ведь звонили, дергали — не отпирают; значит, или они обе
в обмороке, или…